ГЕЙ ПРОЗА ЖИЗНИ: медленное угасание.... ПОЧЕМУ???

Mar-Avreli · Временно прописался(-ась)

Может не совсем в тему, но всё же...

Заметил в плане гей литературы весьма тревожные тенденции.
К 2006 году перестали существовать ВСЕ литературные гей сайты.
Во всяком случае те, что я знаю!
На данный момент мой сайт едва ли не ЕДИНСТВЕННЫЙ ЖИВОЙ сайт гей историй и гей прозы...
С одной стороны здорово: нет конкурентов, но с другой...одиноко.

Достаточно пробежаться по каталогу ULTRAMARIN, и становится понятно: ВСЕ (!) библиотеки гей литературы заброшены...
Библиотека гей-литературы Leshkа,
Библиотека гей-литературы Дмитрия Гронева,
Литературный портал Lit.gay.ru

ПОЧЕМУ? Нет потребности?

К примеру, известно, что админ и владелец Lit.gay.ru умер...
Но что мешает подхватить упавшее знамя другим - соратникам, авторам библиотеки?
Нет потребности? Тогда почему есть авторы и люди, которым интересна гей.литература?

Впрочем, не только гей литература сетевая в упадке.
Раздел жизненных гей историй на блю систем тоже перестал обновляться, как и раздел "БЕЗ СЕКСА" на гей.ру. Закрылась библиотека Спела… Новые сайты не появились.

Молчат и авторские гей сайты: Нейман и пр.
Вымерли как динозавры!!! Почему?

Нет аудитории? Совневаюсь...
Выходит же альманах "ГЕЙ ПРОЗА"!
Меркантильные интересы(пишут за деньги)? Нет, ведь не могли все РАЗОМ перестать писать, издавать в сети.

А ведь умершие сайты, рано или поздно, перестанут существовать...

Кто знает, или у кого есть какие мысли по этому поводу - прошу высказаться...

Элиот · Модератор

Да потому что это невозможно читать. А писать, думаю, и подавно... Самым страшным оскорблением для себя счел бы предложение писать в какой-нить Квир... Хотя... Смотря, скока предложили бы... devil_2

Mar-Avreli · Временно прописался(-ась)

Знаешь, я бы не удивился, если бы ВООБЩЕ гей проза сетевая не прижилась. Но: порталы литературные были, а потом исчезли. Причём, практически одновременно...

Кстати, вот рассказ прочитал совсем недавно.
Плохо написан?

Мама
Слухи расходились не кругами от брошенного в воду камня. Они неслись мощным цунами, сметая в упоительной и злой энергии уничтожения все на своем пути - знакомых, друзей, родных. Я выламывался из привычной жизни, из круга "правильных пацанов", как выламывается больной зуб из молодой челюсти - с болью, с бессонными ночами, с дикими дозами анальгетиков на сорок оборотов винта. А финалом, кодой, апофеозом этого садистского мучения - ядовитые плевки в спину с лавочки у нашей обшарпанной парадной:
- ...бедная мать... такой хороший был мальчик... какое несчастье...
Молодость редко заботит себя проблемами родителей. Немногие мои новообретенные знакомые делились печальным опытом - сосуществование возможно, но молча. Пусть догадываются, пусть подозревают, но ради Бога, не надо никаких обсуждений и откровенностей. Результат нулевой, а себе выходит дороже. И я молча сосуществовал со своей мамой на выделенных нам государством тридцати шести метрах скверно отциклеванного пола, в девятиэтажном блочном доме одного из спальных районов Питера.
Было мне тогда неполных девятнадцать, я уже потихоньку привыкал к тому, что бывшие приятели-одноклассники при встрече со мной во дворе либо глупо хихикают, либо "по-мужски" каменеют скулами, либо не видят в упор. Я и до сих пор не знаю, как оно все получилось - кто-то что-то увидел, кому-то рассказал, тот, следующий, рассказал третьему - уже с новыми, вымышленными подробностями, третий - четвертому... так оно всегда и бывает, просто я не предполагал по своей глупости - или наивности - что окажусь для всех своих друзей сразу и навсегда персоной нон грата. Но оказался, и привык, и смирился со своей особостью и отделенностью от прошлой спокойной жизни, не омраченной гнусненькими намеками и скабрезными смешками.
А мама… ну что мама? Мне не приходило в голову, что моя новая жизнь может как-то ее задеть. Она ведь была сама по себе - со своей работой, со своими разведенными и замужними подружками, со своими проблемами еще не пожилой, но уже стремительно теряющей былую привлекательность женщины.
Как-то раз, сидя на подоконнике в кухне, я мучительно искал тему для эскиза, разглядывая сверху двор. С девятого этажа все казалось мелким и несерьезным, в том числе и мама, входящая под козырек парадного. С запоздалым стыдом я вспомнил, что еще вчера обещал выкинуть мусор. Пока вытащил ведро, пока справился с заевшим в очередной раз ригелем... Мне не было видно собеседницу матери, но по голосу я узнал соседку из квартиры этажом ниже - всегда тщательно накрашенную и моложавую Светлану Федоровну.
- Ах, Зинаида Васильевна, я вам так сочувствую. Это такое горе.
- В чем же горе? - в голосе мамы совершенно неожиданно я услышал стальные нотки. - Слава богу, мой сын жив-здоров, не пьет, не курит, прекрасно учится, преподаватели считают, что Денис очень талантлив, и его ждет большое будущее. Оставьте свои сочувствия при себе, я в них не нуждаюсь.
Я столкнулся с мамой уже на лестнице - она поднималась, я слетал с ведром вниз, прыгая через две ступеньки. Светлана Федоровна с оскорбленным видом нажимала на кнопку лифта, который успел уехать вниз. Я вытряхнул ведро в пасть мусоропровода, повернулся к этой расфуфыренной цаце и, пока банки-склянки с грохотом рушились вниз, сказал довольно громко, глядя в ее пустые глаза перекормленного животного:
- Вы бы лучше за своим Владиком смотрели, а то он с приятелями клея нанюхается, потом с первоклашками в лифте катается и член им показывает.
И пошел, не спеша, вверх, помахивая пустым ведром.
Тетка не обманула моих ожиданий - ее крик бронзовым билом ударил в гулкие стены лестничного пролета и покатился вниз по лестнице жестянкой в мусоропроводе:
- Пидараст! - слово-кентавр врезалось мне между лопаток. - Пидараст! Мало вас сажали!
Мама уже делала что-то на кухне, я слышал, как хлопнула дверь холодильника. Поставив на место ведро, я подошел к ней и приобнял сзади за плечи:
- Мам, ты не права - я курю. И пью иногда.
Она, не глядя, потрепала меня по голове - таким привычным, таким знакомым жестом, как в детстве:
- Балбес ты мой. Приведи, что ли, своего друга домой. Я хоть посмотрю, с кем ты встречаешься.
С кем я тогда встречался? С Пашкой. Он приехал из непроизносимого города Сыктывкара после армии поступать в университет, разумеется, провалился и теперь подрабатывал киномехаником и дворником на полставки в каком-то Доме культуры, твердо решив через год опять испытывать судьбу. Внешним видом напоминал Пашка американского медведя гризли - большой, шумный, лохматый, с маленькими хитрыми глазками. Он моментально обаял маму и вскоре незаметно переселился из своей общаги к нам, честно отдавая в общий котел зарплату и оставляя себе полставки на мелкие расходы.
Мы старались вести себя по ночам так незаметно, как только было можно. И первые десять-пятнадцать минут нам это удавалось, мы ежесекундно шипели друг на друга - тсссс, тише, разбудишь, тссс, что ты как слон, тссс, тише - но потом, увлекшись, забывали обо всем.
Я думаю, маме безумно мешали наши многоразовые ночные походы - то в ванную, то на кухню перекусить и попить водички, то опять в ванную. Но еще больше - наверняка - мешали наши вопли и стоны. Я не думал о том, что моя одинокая мама может мучительно завидовать мне, каждое утро просыпающемуся в объятиях любимого человека. Ей вот-вот должно было исполниться сорок пять - критический возраст для одинокой женщины, имеющей взрослого сына. Впереди было либо одинокое долгое старение, либо встреча с кем-то, кто сможет это одиночество с ней разделить. Я же, эгоистично купающийся в своей любви, не вдумывался в ситуацию - как могла объяснить моя мама этому потенциально возможному в будущем мужу, что ее сын-студент - гомосексуал, и какой могла быть ответная реакция. Выход существовал один - разъезд, но для моей мамы было абсолютно невозможно бросить своего единственного ребенка на произвол судьбы ради личной жизни, пусть даже этот "ребенок" перерос ее на полторы головы и был вполне самостоятельной личностью.
Мама мирила нас с Пашкой, если мы ссорились. То затевала пельмени, заставляя нас крутить фарш и защипывать тесто, то у нее "неожиданно" находились дела в городе, и мы оставались с Пашкой вдвоем в квартире, то откапывала сборник кроссвордов, которые мы отгадывали все вместе, голова к голове, за кухонным столом. Ни разу она не дала нам понять, что для нее больно и противоестественно видеть сына с любовником. Ни разу не заговорила о том, что подумывает о внуках или нормальной семье для меня. Ни разу - ни словом, ни взглядом - не осудила наших отношений.
Я думаю, мама перессорилась с большинством соседей, которые каким-либо образом пытались влиять на ее понимание ситуации. По крайней мере, за солью-спичками-луком к нам заходить перестали. Перестали заезжать в гости и мамины подружки - скорее всего, мама просто не звала их, потому что не в силах была объяснить, почему в моей комнате живет какой-то парень. Когда Паша вдруг решил плюнуть на все и ехать в свой Сыктывкар, мама довольно долго пыталась его уговорить не бросать надежду на поступление в университет. Но он почему-то уперся, махнул на все рукой, обнимался с мамой на вокзале, неловко чмокнул меня в щеку и уехал. Мы переписывались с ним какое-то время, перезванивались, но и письма, и звонки становились все более редкими и, в конце концов, совсем сошли на нет.
Тогда мама предприняла первую и последнюю попытку изменить мою жизнь. Я, как ни странно, разрыв с Пашкой перенес достаточно спокойно, исправно ездил в Муху на занятия, по вечерам чаще всего сидел дома и занимался.
В один из таких субботних вечеров, совершенно неожиданно для меня, к нам нагрянули гости. Я еще с утра обратил внимание на мамины кухонные изыски, но не придал этому значения. И вот теперь я был вынужден сидеть за столом рядом с тоненькой симпатичной девочкой и ее не менее симпатичной мамой, мямлить какие-то общепринятые глупости и вообще вести себя пай-мальчиком. Это был заговор двух отчаявшихся мам. Моя новая знакомая, которую звали Галиной, в свои восемнадцать имела двухлетнего ребенка, поэтому рассчитывать на "что-то приличное", по мнению ее родителей, не могла. Они считали, что по улицам ходят толпы свободных красивых девушек, не имеющих прижитых на стороне дочерей, и эти самые модные красивые девушки лишают несчастную Галю всех шансов. На мой взгляд, Галя была достаточно умна и привлекательна, о дочке своей говорила с любовью и, наверняка, пользовалась успехом у противоположного пола. Из нашей с ней болтовни на кухне я понял, что замуж прямо сейчас Галя не стремится, справедливо полагая, что выбирать себе спутника жизни надо не от безвыходности, а по любви, в том числе и к ребенку.
Забегая вперед, могу сказать, что с Галкой мы до сих пор хорошие друзья, хотя приятельские отношения с ее мужем у меня не сложились. Мы вежливо терпим друг друга, но и только. Он не понимает, как Галка может дружить с геем, я не понимаю, как она может жить с мужиком, который готов нарожать десяток детей. Впрочем, это их личное дело, на зарабатываемые Михаилом деньги можно содержать средних размеров детский дом. У них уже четверо девчонок, и останавливаться на достигнутом эта пара не собирается.
Но в тот вечер я сильно разозлился. Дождавшись ухода предлагаемой мне невесты, я довольно сердито высказал маме все, что думал о ее матримониальных планах в отношении меня. Она выслушала мой монолог молча, кротко кивнула и ушла к себе.
Был бы я романист - написал бы о том, как утром впервые заметил у мамы седые пряди в голове или резко обозначившиеся морщины. Ничуть не бывало. Мама просто перестала со мной разговаривать. Объявленный бойкот был неполным. По утрам я находил записки во всех доступных местах. "Вынеси мусор", "Обед в холодильнике - суп и котлеты. Картошку сваришь сам", "Поставь видик на запись - запиши мне мой сериал". Ну и все в таком духе.
Я прекрасно понимал, что мама рассердилась не на мой отказ жениться в срочном порядке, а на мою неприкрытую грубость после вечера сватовства, но заставить себя извиниться я не мог. Довольно сильно стало поджимать меня в это время отсутствие денег. Стипендии хватало очень ненадолго, а просить деньги у мамы... Впрочем, я нашел способ заработать. Вот только не надо сразу гнусно ухмыляться и спрашивать, сколько именно я брал за ночь или за час. Я стал подрабатывать натурщиком. Платили вполне сносно, единственное, что меня смущало - необходимость стоять полтора часа в голом виде в холодной аудитории неподвижно. Иногда после сеансов у меня зуб на зуб не попадал, и я еще час потом не мог согреться, хотя первым делом бежал в кафетерий за горячим чаем. С наступлением зимы позирование превратилось в муку. Я люто завидовал студентам и студенткам в свитерах и теплых кофтах. Я ненавидел их страшной ненавистью. Кроме того, позирование заставляло меня пропускать собственные лекции. В результате я еле-еле сдал зимнюю сессию.
А на восьмое марта мама преподнесла мне сюрприз. Поселился в нашем доме мужичок с кулачок, стал жить в маминой комнате, целовать ее перед уходом на работу, торчать на кухне в семейных трусах и торжественно выкладывать на стол смятые дензнаки в день получки. Конечно, не будь мы с мамой в ссоре, я бы знал все подробности - откуда появился этот Виктор Викторович, чем он занимается, и как это моя умная образованная мама умудрилась в такого влюбиться. Но ситуация не располагала к тесному общению, чем дальше, тем больше, а с появлением этого достойного мужа, так и вообще… Короче говоря, так и не нашли мы с ним общего языка. Виктор Викторович меня не то чтобы игнорировал, но вел себя странно - рассматривал как экзотическую ящерицу в зоопарке, хмыкал двусмысленно, когда ему надо было позвать меня к телефону, намеренно громко возмущался "извращенцами, заполонившими телевизор и Государственную думу". Он так и говорил - "изврасченцы". Мама молчала, поглядывая на меня с определенным вызовом. Весь ее вид говорил - вот, я мирилась с твоим любовником, так и ты теперь терпи. Я терпел - а куда мне было деваться с наших государственных тридцати шести метров в блочном доме. Терпел ровно до тех пор, пока в один очень скверный день подвыпивший Виктор Викторович не стал ко мне приставать. Нет, он не лез ни с какими гнусными предложениями - мамин муж был натуралом твердых принципов, голубые утехи его не интересовали. Виктор Викторович решил добиться, чтобы я называл его папой.
Отца своего я не помнил. Знал, что была в жизни мамы красивая, но несчастная любовь. Толи ОН не смог бросить больную жену, то ли мама не позволила ЕМУ это сделать. Смутно вспоминались мне какие-то визиты какого-то высокого усатого мужчины, который подхватывал меня на руки и крепко целовал в щеку, покалывая усами. Был ли это мой настоящий отец или просто какой-то мамин друг - бог весть. Я не стремился оформить свои воспоминания во что-то более реальное, давно привыкнув к термину "безотцовщина".
И вот Виктор Викторович вдруг возмечтал, чтобы я - взрослый самостоятельный парень - стал звать его папой. Сначала я вежливо дал ему понять, что не собираюсь идти на поводу его сиюминутных желаний. Но он не отставал, таскаясь за мной по квартире и с тупым упорством требуя объяснить - почему, собственно.
Будь мама дома, она наверняка увела бы мужа в комнату, успокоила или уложила бы спать. Но мама ушла в парикмахерскую краситься-завиваться. Процесс этот обычно занимал часа два-три - пока с мастерицей поболтает, пока все остальное сделает. Так и вышло, что, потребив после рабочего дня пару бутылок пива, запив их рюмкой водки, Виктор Викторович остался без ее контроля.
Драка - малоприятное зрелище. Особенно когда молодой и здоровый начинает вымещать на маленьком и уже пожилом человеке всю свою неудовлетворенность жизнью. Я, болтавшийся уже больше года без постоянного друга, удовлетворявшийся случайными и чаще всего абсолютно неинтересными мне партнерами, не имевший возможности ни с кем поговорить, затраханный постоянным безденежьем и необходимостью где-то отыскивать финансы, чтобы просто посидеть в клубе или в баре, завидовавший своей маме - как она мне когда-то, я бил этого хилого пьяненького человека так, словно именно он был виноват во всем.
Как я не убил его совсем? Что меня удержало? Он не мог, не имел физической возможности ответить мне в полную силу. Я завалил его с первого же удара - столько накопилось во мне ярости и злости. Виктор Викторович только прикрывал голову руками и подвывал тоненько, со всхлипами.
Злость схлынула, когда я разобрал в этом скулеже слова - не бей, не надо, больно.
Ох, как мне было потом скверно. Вернувшаяся мама бегала на кухню и в ванную с примочками и компрессами, я слышал ее всхлипывания, причитания. Виктор Викторович лежал на диване в их с мамой комнате и постанывал - тихо-тихо.
Когда он уснул, мама пришла ко мне. Я уже понимал - невозможно нам больше существовать всем вместе. Не смогу я смотреть на разукрашенную синяками физиономию маминого мужа и в мамины укоряющие глаза. Я уже собрал к тому времени себе сумку, дело было за малым - сказать маме, что я ухожу. Вроде не было никаких серьезных причин ни для драки, ни для моего ухода - но все во мне протестовало против жизни семьей. Я жаждал полного и окончательного одиночества - и полной и окончательной свободы. Я не представлял себе - куда я пойду, как буду жить. Меня гнал из дома стыд, мамино желание жить с мужем, невозможность приспособиться к семейной жизни. Но самым важным было то, что я страшно ревновал маму, до этого принадлежащую только мне одному, к этому жалкому, задрипанному мужичонке, ставшим для нее светом в окне. Не видел я в нем никаких достоинств - ни самоотверженной преданности моей маме, ни золотых рук мастера, для которого одинаково плевым делом было и заменить протекающий кран, и отремонтировать квартиру, и сколотить пару удобных табуреточек на кухню, ни желания стать для меня отцом, которого у меня никогда не было. Все это я понял потом, много времени спустя, когда маму свалила смертельная болезнь, и она тихо угасала - буквально на глазах. И я, единственный сын, метался туда-сюда, не зная - чем помочь, как помочь, а мой несостоявшийся папа мыл неподвижное тело жены, готовил, кормил ее с ложечки, менял загаженные простыни, стирал - молча, с яростной преданностью безумно любящего человека. А потом страшно выл на похоронах, пытаясь кинуться в мокрую яму могилы.
Виктор Викторович пережил маму всего на несколько месяцев. Умер он от инфаркта - сразу, в одно мгновение, сидя за столом. Я еще тормошил мертвое тело, звал его, пытался всунуть под вялый язык таблетку валидола. И впервые назвал отцом, когда приехавший врач спросил меня, кем мне приходится покойный.
Но все это было впереди.
А тогда, после драки, я забился с ногами в кресле и судорожно соображал - куда же мне идти. Мама вошла в комнату, присела на стул и негромко сказала:
- Посидим перед дорогой.
Она приняла мой уход как естественный - и это была самая большая боль из всех, что я испытал до этого момента. Разрывалась пуповина, я уходил - выросший самостоятельный звереныш, а за окном наползала ночь, и собирался дождь.
И мне совсем-совсем некуда было идти.

© Геннадий Нейман

Элиот · Модератор

Рассказ написан изумительно. Рассказ написан человеком либо с потрясающим чутьем литературным, либо получившим специальное образование. Но много ли их таких? Преимущественно-то, выложена графомания тоскующих от очередной первой-неразделенной любви подростков с большим количеством грамматических ошибок.
И потом... Вот честно, давно хотел сказать, да совести не хватало. Нет у нас гей-прозы... Ну, вот нет, и все. И приведенное выше - не гей-проза, а жизненные наброски. Всплеск человека, всплеск ситуации, но не гей-проза. Эти вещи не относятся к гомосексуализму, они вечны.

acorus · Прописался(-ась) окончательно

а чем же гей -проза должна отличаться -то?
Для взрослых надо писать так же как для детей, только хуже.... cry2

acorus · Прописался(-ась) окончательно

а что касается рассказа, то он вызвал щемящее чуваство жалости и сочувствия к автору. Но его опыт и его чувства моими не стали. Литература - искусство -это как на качелях, когда дух захватывает. Я никогда не плакал над книгами. Но вот теперь есть сетевой автор, над писаниями которого я обливаюсь слезами умиления и восторга. Он вполне себе не гей, и гораздо моложе меня, но он говорит обо мне самом такие вещи, какие я бы сам сказать не мог. Это вроде благодарности, что-ли. Но я счастлив тем, что мы с ним живем в одно время

Элиот · Модератор

/Разглядывая собственное удивленное отражение в экране ноутбука/
Хех, вот и думай в следующий раз перед тем, как что-то писать! devil_2

Mar-Avreli · Временно прописался(-ась)

acorus, и кто же этот автор, боюсь спросить?

acorus · Прописался(-ась) окончательно

Ой, а можно я промолчу....??? До первой его книги))

тут, кстати, он рассуждал с примерами, на тему что самое трудное в литературе это две темы - говно и ебля. А в качестве блистательного разрешения обеих приводил прозу Леонида Соболева. Роман "Капитальный ремонт" из жизни русских морских офицеров в Гельсингфорсе, в царское время, натурально.
biggrin

Mar-Avreli · Временно прописался(-ась)

Народ, раньше, я знаю была такая библиотека - ТЁМНЫЕ АЛЛЕИ.
Может у кого-нибудь сохранилось её наследие (ныне сайт закрыт...)
Прошу переслать мне рассказы с этой библиотеки, если они есть. Для публикации их на своём ресурсе.

mar-avreli@yandex.ru
http://mar-avreli.narod.ru/

Вообще, я не понимаю как рассказы, наполненные горечью, душевными переживаниями, написанные красивым языком, могут сравниться с обычными порно рассказами, повествующими о банальном трахе...

Извиняюсь, если кого задел.

Вот, тоже неплохая, на мой взгляд вещь.

Ночь накануне зимы

Сегодня мне исполнилось тридцать. Я сижу перед погасшим экраном телевизора, наедине с бутылкой водки и полной пепельницей окурков. Все в доме давно спят, бурчит кран с водой где-то на кухне, мокрый тополь царапает ветвями закрытое окно, словно просит пустить его погреться. 30 ноября, ночь накануне зимы - последняя ночь моей молодости.

* * *

Что поделаешь - никогда я не был примерным мальчиком. Моя пэтэушная компания пила дешевую алкогольную дрянь, смолила "Беломор" по очереди, кайфовала, засунув носы в пакет с "Моментом". Мы шатались по чердакам и подвалам, тискали припозднившихся девчонок по вонючим темным подъездам и уверенно числились трудными подростками в детской комнате милиции.

После очередного визита инспектора отчим срывался на крик, мать рыдала в комнате, а я - шестнадцатилетний оболтус, на голову выше их обоих - ухмылялся и в очередной раз сбегал из дома.

Не скажу, что я был таким уж лидером в нашем дворе, окруженном хрущобами. Но и в последних не ходил. Я и пара-тройка моих близких приятелей качали всевозможные бицепсы-трицепсы в полуподвальном клубе "Атлет", поэтому особо задевать нас мало кто бы рискнул. Так, легкая перебранка, а выяснять отношения кулаками - себе дороже.

С невинностью я расстался лет, эдак, в четырнадцать. Моему образованию на этом поприще очень поспособствовала мамина подружка-хохотушка Елена Витальевна, дважды разведенная тетенька, для которой развлечение с малолеткой было забавным приключением. Ну мне-то она казалась первой красавицей. Я безумно страдал, когда ей надоело меня обучать, и Леночка просто выставила меня за дверь. Зато среди своих друзей я оказался единственным, кто умел не только хватать наших случайных подружек за коленки потными ладонями. Хвастались, конечно, все - каждый был половым гигантом, но в реальной ситуации дело, как правило, ограничивалось мокрыми поцелуями в район уха, да лапаньем за что попало.

С этой милой компанией, где каждый второй к двадцати пяти годам спился, а каждый третий - сел, я неминуемо отправился бы той дорогой, которую мне усердно пророчили - в колонию, а, затем, и в тюрьму. Но Бог уберег. Или мой ангел-хранитель. А вернее всего - Славка, Славочка, моя странная и горькая любовь.

Вообще-то его звали Мирослав. Его дворянские предки каким-то образом уцелели в кровавой революционной бойне, умудрились выжить при Сталине, дать прекрасное образование своим детям при Хрущеве и Брежневе. Из поколения в поколение передавались у них имена, традиции, столовое серебро и огромная библиотека. Славка был последним представителем этого семейства.

Мы познакомились в сентябре, в последние дни бабьего лета. Я направлялся домой и увидел на скамейке около нашего подъезда субтильное существо в огромных очках. Рядом стояли какие-то коробки, сумки, и существо их охраняло. Я даже не сообразил сначала - пацан это или девчонка. Существо нервно вертело головой в пушистых золотых кудряшках, постоянно поправляя сползаюшие на тонкий изящный носик очки. Я сел рядом. У существа оказались большие, слегка выпуклые, темно-серые глаза, тонкая длинная шея и изящные пальцы с овальными ногтями. Существо звали Славиком. И было ему те же 16, что и мне. Никого, хотя бы отдаленно похожего на этого эльфа, я не встречал ни до, ни после.

Мы познакомились и разговорились. Он оказался моим соседом не только по подъезду, но даже и по лестничной площадке. Я вспомнил бабульку, которая жила одиноко в трехкомнатной квартире напротив. Видимо, племянница-таки уговорила бабку разменяться, боясь, что преклонный возраст и старческие болячки рано или поздно лишат ее возможности жить в отдельной квартире. Прописывать к себе бабка решительно никого не хотела, предпочитая доживать век в одиночестве, но под крышей, а не на улице.

Вот в эту квартиру и переехали Славка, его родители и дедушка.

Кто сказал, что не бывает любви с первого взгляда? Я понял, что не смогу жить без этих глаз, - каким-то глубинным чувством. Не влюбляясь в девочек, не зная настоящей любви женщин - только голую постель - я оказался во власти этого тщедушного подростка сразу и навсегда. Конечно, Славка об этом и не подозревал. Он просто принял меня в свои друзья, пустил в свой мир - книг, картин, музеев, снисходительно позволяя взамен оберегать его от всевозможных бед и недоразумений. А недоразумения начались в тот же вечер.

Славка отправился выгуливать свою собаку. Я, естественно, увязался с ними. Крохотный японский хин с огромными влажными глазами гордо семенил по дорожкам парка, задирая лапку во всех подходящих и неподходящих местах. Я замешкался, прикуривая, за поворотом аллеи, и тут же услышал слабый голос Славки:

- Валерааа!

Несколько подростков с параллельной улицы, мающиеся бездельем в теплый осенний вечер, окружили моего эльфа. Один из них выдирал у Славки из руки поводок, двое других с хохотом тискали хина, залившегося отчаянным тявканьем, четвертый, заломив Славкину руку за спину, лез ему в штаны, видимо, решив проверить - мальчик это или, все же, девочка.

В несколько прыжков я оказался рядом. Пацаны хорошо меня знали, но их было четверо, а я - один. Они отпустили Славку, который одной рукой судорожно прижал к груди собаку, а второй пытался застегнуть брюки, и стали меня окружать, словно волчата. Я не стал дожидаться, когда у них это получится. Драка вышла славная, враг был наголову разбит и позорно бежал с поля боя, но и мне досталось. Я заливался кровью из разбитого носа, было жутко больно, и Славка почти бегом потащил меня домой, по-прежнему цепко держа своего японца.

Он так красочно рассказывал матери, как на него напали хулиганы, а я мужественно встал на его защиту, что мне даже стало неудобно. Я сидел, прижимая к носу грелку со льдом, в залитых кровью куртке и брюках, а мама Славика охала и ахала, и благодарила, и сердилась на подлых мальчишек, которым все равно, над кем издеваться - над собакой или человеком.

В итоге, нос оказался сломаным, отец Славы самолично отвез меня в травмпункт, где меня и привели в относительно приличный вид. Когда я вернулся, мать Славы, Нинель Аркадьевна, сидела у нас дома и пересказывала историю моим предкам. Я не знал, как они отнесутся к моей очередной драке, поэтому быстренько слинял в свою комнату. Через некоторое время в дверь деликатно постучали. Отчим, возникший на пороге, долго смотрел на меня:

- Я был бы рад, если бы ты подружился с Мирославом. Он очень воспитанный, интеллигентный мальчик. Из хорошей семьи. Может быть, и ты возьмешься за ум, общение с такими людьми облагораживает.

Я сначала и не понял, кто такой Мирослав. А когда понял, разозлился на отчима. Вот за что я его терпеть не могу - так это за привычку читать нотации. И из всего извлекать мораль. Я не собирался облагораживаться, я просто хотел этого Славку, до дрожи, до судорог в пальцах. Я хотел его иметь, как коллекционеры - безумно дорогую вещь, которая существует в одном-единственном экземпляре. Это стало смыслом моей жизни на долгие-долгие годы.

Конечно, все это я осознал намного позже. А в ту сумасшедшую осень я просто перестал представлять свою жизнь без Славки. Мои 16 лет разделилсь на ДО и ПОСЛЕ. До Славы и После Славы. Все, что было ДО - не имело никакого значения. Все что ПОСЛЕ - было бесконечным счастьем от начала и до конца.

Весь день я жил ожиданием встречи, потом мчался домой, переодевался из своей дурацкой учебной одежды в нормальную и летел к Славкиной спецшколе. Если уроки у него заканчивались раньше - я просто сбегал с последних часов в ПТУ. Славка появлялся из школьных дверей, близоруко щурясь, отыскивая меня взглядом, и мы шли на остановку автобуса, ехали домой, поднимались на наш общий четвертый этаж. Потом начиналось самое большое счастье дня - или у меня дома, или у него. Мы садились рядом и начинали разговаривать - обо всем.

Славка поначалу был поражен тем, что я, по его выражению, был дремуч, как дикарь. Нет, разумеется, я читал книги - фантастику, детективы, приключения. Да еще из школьной программы кое-что, по необходимости. Но для моего эльфа это все была не литература. Познания у Славки были энциклопедическими. Он цитировал Кафку, Цвейга, Ницше, Маркеса, которого я по невежеству тут же спутал с Марксом и Энгельсом. Он рассказывал мне чуть ли не в лицах Бальзака и Золя, Шиллера и Драйзера. Он заставил меня прочитать всех Толстых, Чехова, Лермонтова - и строго экзаменовал, правда ли я читал или вру. Выяснив, что я не был ни в одном музее, Славка тут же выпросил у моего отчима денег и повез меня в Эрмитаж. Как хороший экскурсовод, он таскал меня по залам, рассказывая, объясняя, а в галерее Героев войны 1812 года показал мне портрет одного из своих предков. Надо ли говорить, что ради Славки я готов был на все, даже на шатание в субботу по музеям и концертным залам. Но, спустя какое-то время, я вдруг понял, что мне становится интересно. Интересно обсудить историю Ругон-Маккаров, выставку нэтцке в Эрмитаже, музыку Шнитке. Конечно, до Славки мне было далеко, но я уже не чувствовал себя рядом с ним неандертальцем. Он открывал мне свой мир, и я мечтал стать частью этого мира.

В отличие от меня, слабо представлявшего, чего я хочу в этой жизни, Славка твердо знал свое будущее. Сначала биофак Университета, затем аспирантура, кандидатсякая, докторская, а, в перспективе, лет к 40 - 50 - Нобелевская премия или, как минимум, - звание Члена-корреспондента Академии Наук. Я мог только восхищаться им и боготворить, греясь в лучах его будущей славы.

Зимой Славкин дедушка заболел. Долгие обследования подтвердили диагноз - саркома легкого. Однажды, стылым февральским вечером, Славка позвонил мне по телефону и дрожащим голосом попросил немедленно придти к нему. Надо ли говорить, что через минуту я звонил в дверь напротив. Славка, открывший мне, был бледен до синевы, губы у него дрожали. Оказалось, что дед вечером впал в кому, родители уехали к нему в больницу, на Моховую, а Славка остался совсем один, вместе с собакой, и ему жутко страшно. Это была первая надвигающаяся смерть в Славкиной жизни. Ночевать в одиночку в пустой квартире он был не в состоянии. Мы долго сидели на кухне, молчали, потому что говорить о чем-то казалось нам кощунственным. В два часа ночи Славка встал и пошел в свою комнату, касаясь рукой стен. Я отправился за ним следом, не зная, что делать дальше.

Слава раздвинул диван, постелил постель, медленно стянул с себя одежду и лег, глядя на меня мокрыми от слез глазами.

- Ну, ложись, чего ты ждешь?

Все внутри меня замерло - сердце бухнуло где-то в желудке и остановилось. Я разделся, потушил свет и лег рядом со Славиком, пытаясь унять вдруг задрожавщие руки. Ноги у него были ледяные, да и весь Славка был тощий и холодный, словно лягушонок. Я обнял его узкие плечи, прижал к себе, пытаясь согреть. Какое-то время Слава еще всхлипывал, шмыгая носом, потом задремал, и я услышал его ровное дыхание.

Тикали часы, хрюкал и сопел под диваном хин, капала вода из неплотно закрытого крана, а я лежал, обнимая своего эльфа, полный какого-то странного тихого счастья.

Потом были похороны, поминки, сороковины, - и вдруг пришла весна. Стремительная, теплая, смывшая холод и потери зимы. И с весной пришла любовь. Мой Славка влюбился - безоглядно, забыв обо всем на свете. А я мог только ревновать и вздыхать про себя - вот же его угораздило. Действительно, худший объект для любви подыскать было трудно. Лидочка была выше Славки на голову, раза в два крупнее, и, что самое страшное, - давно и безнадежно влюблена в меня. Мы таскались втроем в музеи, в кино, на дискотеки. Слава пытался заинтересовать Лидку своими знаниями - она восторженно разглядывала мои бицепсы. Он рассказывал о великих скульпторах и архитекторах, а Лидочка безумно хохотала над полуприличными анекдотами, которые я время от времени выдавал. Мне она была сто лет не нужна, но Славик ужасно мучился этим безразличием. Когда я попытался обратить ее внимание на моего друга, Лидка брезгливо передернула плечами:

- Этот недомерок? На что он мне сдался?

Как ни странно, наша со Славкой дружба совсем не пострадала. Он приходил ко мне домой и начинал расказывать, как звонил Лидусе, что она ему сказала, а он ответил, а она что-то фыркнула и бросила трубку. И вот теперь он ходит и страдает, может, я ей звякну, ко мне-то она придет точно. Приходилось звонить. Лидка прилетала, как угорелая, обнаруживала, что я не один, и начисто теряла интерес к любому разговору. В конце концов, Славка вылечился от своей любви - так же неожиданно, как и влюбился. Просто в один прекрасный день он пришел ко мне и заявил, что с него хватит, и вообще, скоро химия достигнет таких высот, что для любви будет достаточно съесть таблетку - и готово. Я помечтал про себя, как скормил бы ему самому такую таблеточку, но, разумеется, промолчал.

Шло время, Славка заканчивал свою школу, я - ПТУ, меня ждал какой-нибудь завод с каким-нибудь токарно-фрезерным станком, потом - армия, потом - опять завод, а Славку - Университет, звания, всемирная известность.

Пока я служил в непобедимой Красной Армии, мы обменялись со Славиком почти двумястами письмами. По одному - каждую неделю. Он подробно описывал свою учебу, кафедру, сокурсников, изо дня в день - прилежно, словно вел дневник. Я отвечал покороче, мне было далеко до Славкиных способностей описывать характеры и поступки, и очень скучал, наверное, так же, как скучали мои товарищи по своим невестам и подружкам. Они разглядывали фотографии своих любимых, но не мог же я любоваться на фотографию парня, пусть даже похожего на девочку.

Но, наконец, служба закончилась, и я вернулся. Славка немного подрос, но, по прежнему, еле- еле дотягивал золотоволосой макушкой до моего подбородка. Мы обнялись, похлопали друг друга по спинам и сели на диван разговаривать, словно и не расставались на два бесконечных года. Мой друг слегка посолиднел, сменил свои огромные тяжелые очки на модные, затемненные, в позолоченой итальянской оправе. Исчез тоненький эльф, его место занял стройный, невысокий, прекрасно и со вкусом одетый юноша. Но остались умные светло-серые глаза и обаятельная нежная улыбка. Я смотрел на свое отражение в огромном зеркале напротив - медведь медведем с носом набок - и думал о том, какие мы разные, и каким меня видит Славка.

На завод я не пошел, устроился работать в автоколонну к отчиму, благо в армии получил права. Слава учился, блестяще закончил Университет, получил направление в какой-то закрытый научный институт, через год - направление в аспирантуру. Он шел своим, четко намеченным путем. Конечно, мы виделись намного реже, чем раньше. Я мотался по городам и весям на своем Совтрансавтовском трейлере, между делом трахал плечеых блядей, на двоих с напарником, да случайных девок. У Славки тоже появлялись и исчезали какие-то девочки, он по-прежнему рассказывал мне обо всем, делился успехами и неудачами. Все это время я так и не решался сказать ему о своих чувствах. Слава скользил по жизни легко и удачливо, а когда у него возникали какие-то трудности, я старался во-время подставить плечо. Например, одолжить денег на хороший ресторан с девочкой, или привезти для нее модную шмотку из Финляндии или Швеции. Или вмешаться в какие-то разборки, когда выяснялось, что Славик увел эту девочку у слишком ревнивого соперника.

На банкете по случаю защиты Славой кандидатской я не был. Так получилось, что мне выпал долгий рейс через всю страну. Зато потом мы с ним вдвоем славненько посидели в "Метрополе". Славик взахлеб рассказывал, как прекрасно приняли его работу, строил грандиозные планы на будущее. Ему должны были дать целую лабораторию, аж двух лаборантов и, разумеется, хорошее финансирование. Он уже написал несколько статей, на одну даже сослался какой-то английский журнал по микробиологии. Так что я сижу не просто с кандидатом биологических наук, а с будущим Нобелевским лауреатом, это точно. Славку всегда быстро развозило от спиртного, я еле дотащил его в тот вечер домой и получил страшный выговор от Нинель Аркадьевны. Мне всерьез было заявлено, что если подобное еще раз повторится, она запретит Славочке со мной дружить.

Любаша работала диспетчером в нашем парке. Нежная девочка, немного странноватая в своей увлеченности книгами и фильмами о большой любви. Я какое-то время безуспешно за ней ухаживал, потом понял, что я не герой ее романа, и мы остались друзьями. Она познакомилась со Славкой у меня на дне рождения, и они начали встречаться. Славкины родители его нового увлечения не одобрили. И, видимо, дали это понять обоим влюбленным. По-крайней мере, в один прекрасный вечер Слава собрал свои вещи и переехал жить к Любе в коммуналку. Нинель Аркадьевна ворвалась ко мне, не успел я вернуться из очередного рейса.

- Это ты, ты один во всем виноват! Познакомил его с этой плебейкой! С этой дрянью, которая Славика обманула, завлекла. Теперь все пойдет прахом! Все наши надежды, все наши труды! У него такие перспективы! А теперь он не вылезает из постели этой проститутки! Вместо того, чтобы работать, у него же докторская!

Нинель Аркадьевна так кричала, что у меня зазвенело в ушах от пронзительного голоса. На шум прибежала мама, стала ее успокаивать. Потом Славкина мать долго рыдала в соседней комнате, а я просто ушел из дома, чтобы не выслушивать еще раз, как я виноват перед их семьей.

Честно говоря, я ожидал приглашения на свадьбу, но Славка неожиданно вернулся через месяц домой, а на следующий день уехал на симпозиум в Москву.

А еще через день ко мне пришла Люба. Она была бледна и измучена, словно долго и изнурительно болела. Я усадил ее в кресло, налил горячего чая, принес маминого печенья. Любаша из вежливости поклевала, словно птичка, и внезапно разрыдалась. Оказалось, что она беременна. Из ее сбивчивого рассказа я понял, что Люба сказала об этом Славику, а он неожиданно заявил, что не уверен, что это его ребенок, что она была не девушка, когда они стали жить вместе, что я за ней тоже ухаживал и неизвестно еще, спали мы или нет. Уж ему-то, Славе, хорошо известно, какой я кобель. Люба пыталась его переубедить, но Славка попросту собрал вещи и ушел.

- Он такой слабовольный, Славочка, - всхлипывая, рассказывала Любаша, - Это его мать с толку сбила. Она к нему и в институт приезжала, и на остановке караулила. Он после этих встреч все время какой-то нервный приходил, злился из-за ерунды. А у меня токсикоз ужасный, а он кричал, что я даже посуду не хочу мыть. Валера, какая посуда, у меня сил встать совсем не было.

Я смотрел на ее детское заплаканное личико и все во мне переворачивалось. Впервые я злился на Славку, на его зависимость от чужого, пусть даже родительского, мнения. На безразличие к судьбе собственного ребенка, на жестокость, которой раньше в нем не было. Я вдруг вспомнил, что Славка самолично отнес усыплять своего хина, когда тот совсем состарился и ослеп. Ничего толкового я предложить Любаше не мог, поэтому просто сказал:

- Люба, а, может, ты за меня замуж выйдешь, а? Ну родишь, вырастим твоего сына или дочку. Зато не безотцовщиной будет расти.

Люба посмотрела на меня сквозь слезы и, как-то виновато вздохнув, погладила по щеке холодными пальцами:

- Ты добрый, Валерка, я знаю. Но мне-то не жалость нужна. Что же я, буду за тобой замужем твоего друга любить?

И я ничего не смог ей ответить. Проводил до дома, вернулся, злой на весь мир, утром ушел в очередной рейс. А вернувшись, увидел в диспетчерской некролог. На Любины похороны я опоздал ровно на сутки. Она отравилась каустиком, умерла в больнице через несколько часов. Наши ребята, которые были на кладбище, сказали, что Любу хоронили в закрытом гробу - так было изуродовано лицо.

Я сдал машину, путевые листы и поехал на Ковалевское. По дороге купил цветов, огромную охапку гвоздик, роз, лилий, всего , что продавали бабки у входа на кладбище. Свежий холм был густо утыкан полусгоревшими свечами, завален венками - от родителей, подруг, наших ребят из автопарка. Я рассыпал цветы перед большой Любиной фотографией. Мне все еще не верилось, что ее больше нет.

Дома я позвонил Славке. Он уже приехал из Москвы и горел желанием поделиться новостями.

- Ага, заходи, минут через сорок, - сказал я и повесил трубку.

Я принял душ, смывая с себя запах бензина, переоделся и начал готовиться.

Достал из морозилки бутылку Смирновской водки, порезал колбасу, сыр, открыл банку маминых огурчиков. Отнес все это добро к себе в комнату, поставил на журнальный столик три стакана. Заодно поблагодарил Бога, что родители на даче, и никто не помешает мне набить Славке морду.

Он появился сияющий, довольный, хотя его немного сбил с толку мой мрачный вид и водка на столе.

- Валерка, нет уж, пить я не буду, у меня масса дел, мне нужна ясная голова.

- Садись, садись, - я подтолкнул его к креслу. - Подождут твои дела.

- А кто еще придет?- Славка заметил третий стакан.

Я не ответил, свинчивая пробку и разливая водку в стаканы. Налив, накрыл второй стакан куском хлеба, а третий сунул Славке в руку:

- Ну что, кандидат, помянем рабу Божью Любовь и твоего нерожденного ребенка, - и сам выпил, залпом, словно воду, до дна.

Когда я поставил стакан на стол, на Славку было страшно смотреть. Его била крупная дрожь, так, что водка выплескивалась из стакана на пальцы, стекая в рукав модной рубашки. Глаза за стеклами модных очков стали почти черными из-за расширившихся зрачков, губы, наоборот, побелели.

-Пей, - негромко сказал я, - Пей, сволочь!

Он выпил, захлебываясь и давясь то ли водкой, то ли слезами. И тогда я ударил его по лицу. Он отлетел к дивану, упал, да так и остался лежать, уткнувшись в пропитавшийся водкой рукав. Я сел рядом с ним на пол и обхватил руками голову.

- Когда?- прохрипел Славка.

- Четыре дня назад. А ты что, не знал?

Он мотнул головой, стукнувшись о край дивана.

- Так вот, знай теперь. Отравилась она, не спасли. Как ты мог? Она тебя так любила.

- Это все мать, - Славка приподнялся на локте и погрозил кулаком закрытой двери. - Это она все, ненавижу! Она мне сказала, что узнала от твоей матери, что ты с Любочкой спал до меня, что, по твоим словам, ее вся шоферня ваша трахала. Любка, Господи, зачем?- И он заплакал.

И я опять ему поверил. Поверил, что его, наивного, обманули. Причем люди, которым он доверял безоглядно, самые близкие, самые родные.

Мы допили бутылку прямо так, сидя на полу и почти не закусывая. Вспоминали Любочку, какая она была умница и красавица. Под конец опьяневший Славка понес вообще какую-то чушь, что надо было не мучиться, а сделать аборт, пожили бы вместе, пока он бы не защитился, потом и с детьми бы разобрались. Я тоже уже плохо соображал, не спавши почти сутки да с водкой на голодный желудок. Славка стал засыпать, роняя голову и теряя очки. Я затащил его на диван, отодвинул к стене, выключил свет и тоже лег.

Отключился я ненадолго. Мне снились какие-то страсти, обгоревшие лица, младенцы без рук и ног с огромными головами. Наверное, я стонал во сне, потому что разбудил меня Славка. Он гладил меня по щекам и бормотал:

- Валера, проснись, Валера.

Я открыл глаза и совсем близко увидел его лицо, почувствовал, как подрагивают его тонкие пальцы, которыми он касался меня. И тогда, плохо понимая, что делаю, я приподнял голову, положил ладонь на Славкин золотоволосый затылок и прижался губами к его губам.

Наверное, мы оба ждали этого все эти годы. Славка ответил на поцелуй с такой страстью, которой я не встречал ни в одной женщине. Он прижался ко мне всем телом, обнимая, обвиваясь вокруг меня, словно лиана. Мы целовались, стаскивая друг с друга одежду, торопясь, обрывая пуговицы. Мои ладони легли на обнаженное тело Славы, и я совсем потерял голову. Скажи мне кто-нибудь, что я буду так желать мужчину, ребра бы п