Days off

Ketzer · Прописался(-ась) окончательно

вот еще немного, пока ссылки, ок?
ежели одобрят - выложу и тут.

http://rammstein.ee/forum/index.php?showtopic=792

http://rammstein.ee/forum/index.php?showtopic=793

Хелен Шнайдер · Заглядываю на огонек

Ketzer · Прописался(-ась) окончательно

Решил все же выложить.

Делать было охренительно нечего. Когда по двадцать лет с одними же и теми людьми глушишь водяру, тяжело уже даже поддерживать видимость разговора. Потом у кого-то возникла пьяная идея – поиграть в города. Или в страны. Рихард тут же заявил, что он будет Америкой, потому что она ебет весь мир. Шнай заявил, что и на такого голимого янкеса найдется управа, и заорал «Славный голубой наш флаг». Он будет Югом до Гражданской войны. Его честно предупредили, что Север все же победил, но он уже дошел до той степени ужрачки, когда можно насрать на исторические факты. Он, видите ли, всегда хотел быть плантатором и иметь рабов. Риха милостиво согласился, пытаясь не особо демонстрировать эрекцию, предвкушая поверженного в пух и прах Юга, то бишь, Шная. Флейк определился как Скандинавия. Все задумались, пытаясь найти что-нибудь сексуальное во Флаке на манер датской порнухи, и решили, что все же, в свое время викинги немало крови попортили Европе. Тиль, в один голос назначенный Европой, с содроганием вслух вспомнил, что это было давно, очень давно. На что Флака стал ему цитировать Беовульфа. Все давно уже поняли, что Флаке легче дать, чем объяснять, почему не даешь. Тиль кивнул, решив, по-видимости, немного переиграть историю. Оливер, подумав немного, назвался Китаем. Ага, вылитый - маленький, желтый и косоглазый – залились все хохотом. Олли объяснил, что китайцы были хреновыми бойцами, поэтому склонялись перед завоевателями, порабощали их исподволь уютом, оседлостью, изнеженностью, поэтому и сохранили свою культуру. Тиль согласился, что от Оливеровой задницы хрен оторвешься, больно хороша. Пауль по умолчанию стал Россией. Богатыри на Руси перевелись, а с тех пор, как через нее, родимую, стали прокатываться разные черномазые орды, темноглазый Пауль не будет особо обращать на себя внимание.
По хронологии Оливера отымели первым, причем как ни странно, особо старались Америка со Скандинавией, исторически, казалось бы, не имевшие никаких претензий. Спокойный, как Будда, Олли, цитировал им Книгу Янь-Инь, на что Америка просила заткнуться и не мешать, потому что ее Инь для его узкой жопы – самый Янь. Скандинавия в ответ бросала цитаты из «Эдды», между ними завязалась оживленная дискуссия на тему ритуальных танцев. Короче, из игры они, как обычно, выбыли самыми первыми, лениво перепихиваясь на полу около дивана.
Тиль, втайне радовавшийся, что идти против истории ему не придется, с некоторым недоумением, смотрел, как Риха не на шутку вцепился в извивающегося и орущего Шная, рассказывая о необратимости и непреложности исторического процесса. Битву при Геттисберге выиграли в данном случае северяне, Шнай, впрочем, несмотря на отсутствие смазки, вспомнил непреложную истину – раз заправили – подмахивай. А поскольку Пауль, как истинный русский, предпочел выпивку траху, Тиль решил проявить себя конкистадором в Америке. Она, впрочем, не возражала. Ибо, в конце концов, ей было по хер, кто кого ебет, лишь бы дело не обошлось без американского флага, пусть даже в качестве трусов.
Когда столь экзотическое смешение эпох подошло к своему логическому завершению, и свалившийся Шнайдер запыхтел совсем уж задавлено под тяжестью столь великих государств, ужравшийся Пауль вдруг вспомнил о том, что для любви и удовольствия достаточно и представителей одного пола. Подполз на коленях к все еще неудовлетворенному Тилю и заявил, что нынче лето сорок первого, и Германия коварно вторглась на территорию Советского Союза. Тиль намек понял и, оставив Риху томно шептать на ухо ритмично охающему от удовольствия Шнаю исторические сказки, пристроился к Паулю, с готовностью выставившему очаровательный зад. Пауль еще перед этим втихаря вмазал винта, поэтому нынче его как ни еби, ему все мало. Тиль, всегда гордившийся монументальным стояком, через полчаса стал рассказывать, что Сталин первым замышлял вторгнуться в Германию и матерно поминал Сталинградскую битву. От Пауля досталось всем, даже невозмутимый Восток не смог отмахаться американскими трусами Рихи. Через два часа все валялись заебаные по самое не могу, а Пауль задумчиво выбирал очередную жертву – кому бы отдаться попассивней.
Дело закончилось, как всегда, донельзя тривиально - Пауля связали, легонько начистив морду, объявили у него маточное бешенство и загнали в близлежащий бордель для педиков по умеренной цене, типа, б/у. Винтовая Россия еще долго любилась по рыночной стоимости, получая удовольствие во все дыры и принося доход своим голубым хозяевам. «Вот что называется политической стабильностью в мире», – мудро заключил личный проктолог Пауля.

Ketzer · Прописался(-ась) окончательно

Тилль задумчиво почесал шишковатую макушку. Неожиданно нагрянувшие берлинские гости выжрали все его немалые запасы водяры, не считая привезенных с собой. Теперь они в хмельном угаре шатунами бродили по двору в поисках бутыли, заныканной предусмотрительным ближним, пугая соседей небритыми рожами, при одном взгляде на которые смутно хотелось пивка. Трубы горят, залить нечем, хмурился Тиль, радеющий за свою репутацию справного хозяина. Белесое небо, напоминающее застиранные голубые трусы, трепыхающиеся на плетне председателя, напомнило Тилю о самогонном аппарате того же самого председателя. Может, попросить на день-другой, отпоить пацанов живым самогоном наперекор той человеконенавистнической водке, что они привезли с собой. Водка приготовлена из отборного технического спирта и канализационной воды в подвале дома номер пять, блять. А че, фляги у него есть, только змеевика, пожалуй, и не хватает.
Тиль попер через огороды к председателю, предварительно велев Рихе приволочь от соседей стиральную машинку. Открыла ему дочка председателя, Лизхен, глупейшее голубоглазое существо. Тиль пощекотал заскорузлым пальцем ее худую шейку. Лизхен всегда казалось, что Тиль, наверное, думает животом, и она предложила ему бутерброд. Председатель хотел не дать Тилю бодягу, но тот ласково похлопал по плоской заднице Лизхен, крутившейся около него и окатывавшей его взглядами, полными блудливого кокетства. На пути домой он зашел в магазин, взяв в неоплатный кредит две банки томатной пасты, 10 кэгэ сахару и баллон молока. Нести было трудно.
Риха вытащил во двор экспроприированную стиральную машинку. Пауль, чумной от перманентного непросыхания, выкатился под пасмурное осеннее солнце и валялся на жухлой траве, страдая и блюя от недоваренного накануне молока. Можно было просто скурить траву, нет же, Пауль злобно поглядел на Шная, вареная кайфовей. Пошло и проглючило легко, но в этой гладкости явно не хватало тормозов. Пауля ломало и протряхивало. Водки тоже не было.
Тиль плюхнул в стиральную машину весь сахар, молоко, дрожжи, добавил томатную пасту и оставил машинку гудеть и сотрясаться от невиданной ею ранее стирки на два часа. Попке, тоже знавший эту народную мудрость – как заставить выбродить бражку за два часа, а не за неделю - ухмыльнулся. На Тиля можно положиться, он такой человек… не подведет.
Под покосившимся окном раздался возмущенный гогот. Опухший от недельного пьянства Рихард учил смурного без опохмела Шнайдера сворачивать головы ворованным гусям. Две лохматые птичьи тушки уже недоуменно смотрели мертвыми круглыми глазами на Попке, скопытившегося у забрызганного навозом трабанта. Рих со сладострастным урчанием хрустнул гусиными позвонками, ловко ухватил топор и сильным коротким движением отрубил непутевую пернатую головенку. Белые перья окрасились по краю черно-красным. У Шная с первого раза не получалось, последний оставшийся в живых гусь в его не слишком мощных руках трепыхался, пока Шнай чуть ли не узлом завязал гибкую белую шею. «ггггхххад…»,- прошипел гусак и издох. Бабка, жившая в другой половине хижины, замахала на маявшихся в тесном дворе мужиков рваным полотенцем, крестя и называя христопродавцами, и, страшась спокойных и неторопливых побоев Тиля, скрылась в своей половине. Закусь у них будет.
Наконец, все пятеро набились в тесную кухоньку Тиля. По священному закону природы, пары алкоголя, проходя через змеевик, конденсировались и выступали на конце трубки прозрачными каплями самогона. Потом шустро капали на смоченную в марганце вату, заботливо укрепленную на горлышке трехлитрового баллона. Для очистки, как пояснил Тиль. Все, томясь, зачарованно наблюдали, как наполняется дымчатой жидкостью пустая доселе емкость и сладкие мурашки предвкушения пробегали по их толстокожим спинам. Будет день, будет веселие и будет пища. Рих и Флака колдовали у протвиней с еще недавно живыми гусями. Тиль властно разогнал всех по углам, замечая умиленно, как ожили, заблестели, подернулись мечтательной влагой глаза в ожидании попойки.
Эх, мать честная, давай наливай, гуляй по-черному!
Хлестали еще горячий лиловатый самогон, обливаясь и отрыгивая, жестяные чайные кружки тряслись в руках. Пауль заулыбался, чувствуя, как отпускает озноб, как распрямляется скукоженное тело, как наливаются силой мышцы и проясняется голова. Попке прекратил умирать и бодро зятянул Mix mir einen Drink, Рих со Шнаем перестали хмуриться и ласково обгрызали хрупкие косточки гусей, со смешками вспоминая их всполошенный гогот. В тесной комнатке стало душно от сивушного дыхания. Разгоряченные здоровые мужики, необремененые интеллектом, прошлись разговором по знакомым, по музыке. Но музыка была работой, и даже разговор о ней требовал некого умственного напряжения. Поэтому заговорили о бабах – универсальная тема однополого общения. Как алкоголь расслабил их тела, делая движения расхлябанными, так разговор о бабах расслабил их мысли, предоставляя им катиться по уже стократ проторенной дорожке.
Тиль, до этого наблюдавший за резвившимися парнями с отеческой снисходительностью, первым заявил, что хочет трахаться, спровоцировав приступ громко высказываемых половых фантазий. В захолустной деревеньке не было даже шлюх, подруг у берлинцев тоже тут не было, идти снимать случайных телушек в 4 утра не было смысла. Нет плоти женской, прозрачно-упругой, налитой, как спелое яблоко, тесной и покорно-страстной. А когда нет света женской плоти, плоть мужская существует вслепую. Недолгая свалка под ухмыляющейся голой до непристойности электрической лампочкой – схватка по животным законам похоти, когда справедливо побеждает сильнейший. Самым слабым оказался Пауль – может, не самым слабым, может, просто заиграло до щёкоти растянутое стараниями Алеши очко. Зажурившись, как котенок, со сладкими причмокиваниями, Пауль всасывал незнакомые хуи, пока драли его нещадно. После третьего хера боль пропала, и Пауль, нагнувшись, тупо, с недоумением, смотрел на стекающую по его яйцам сперму, вперемешку с кровью и дерьмом. Он облизывался, пытаясь уткнуться мордашкой в чей-то живот, требуя еще, и еще, и еще…
Под утро соседская бабка надела петлю, привязанную прямо под крышей у входа на половину Тиля, и сиганула из чердачного окна. Повиснув и отчаянно дергая худыми жилистыми ногами, она стукнула несколько раз в дверь. Глотающие под аккомпанемент стонов Пауля остатки самогона музыканты толпой вывалились на крыльцо, глядя в уже нечеловеческое лицо еще трепыхающейся бабки. Шнайдер, пьяно ухмыляясь, почесал свои заголенные, вымазанные в Паулевском дерьме яйца и неожиданно, как-то интуитивно, подскочил и свернул затянутую в петлю шею. Победно глянул на Риха. Рих одобрительно ему кивнул.

гот · Русский народный гот

хих. Раммштайн дОлжно показывать исключительно в лицеприятностном виде, отроки мои, ибо не возлюбят его в таком случае ближние наши.

И кстати, с чего у тебя Пауль вечно обосравшийся? Откуда пошла, так сказать, сия фишка?

Хелен Шнайдер · Заглядываю на огонек

А фих знает! Только вот сегодня я прочитала газету Комок, которая издается в Красноярске. Там написали про Мосиссева, что он-де наряду с раммштайн смачно пропагандирует гомосексуализм! Такая хорошая газетка была! А тут на тебе, превратилась в попсовую желтую прессу! Гадость! Фэээээ!

Ketzer · Прописался(-ась) окончательно

гот

будут любить, куда денутся.

я тут и не писал, что он обосрался. а когда тебя в жопу (ммм... по сценарию их там вроде трое было, так?) отъебут, еще как обосрешься... (может, тут следует добавить, ИМХО?) biggrin

Хелен Шнайдер

это ты к чему?

гот · Русский народный гот

Кетц, знаешь, между нами, деффачками))))))))))
лично я ещё ни разу во время того самого не только не обкакался, но даже не пукнул. Хих.... devil_2

Хелен Шнайдер · Заглядываю на огонек

Zu Ketzer

К тому, что мир попсеет на наших с вами "не-таких-как-все" глазах.

Ketzer · Прописался(-ась) окончательно

гот

значит, действительно надо было добавть ИМХО. хотя я в таких делах абсолютно не авторитет.

Хелен Шнайдер
Раммштайн попсеет, и мы попсеем Smile

гот · Русский народный гот

раммштайн попсеет?????
Да он давно опопсел!

Хелен Шнайдер · Заглядываю на огонек

Да *вздыхает* многие говорят об этом... Почему Раммсики опопсели? Ведь эта музыка не похожа на попсу! cry2

Ketzer · Прописался(-ась) окончательно

вот как и обещал обитателю тутошнего форума - выкладываю.

Глаза Иуды.

Слип спал праведным сном умаявшегося человека, на часах мигали цифирки 03:15. гот творил в фотошопе памятник рукотворный, себе ли - не себе – было непонятно. Нацистская униформа - фуражка с высокой тульей, приталенный плотно облегающий мундир, галифе, сапоги и свастика, mein Gott, эта свастика! – были Тилю очень к лицу.

Жирная негашеная известь заливала жадно хватающие воздух рты. Опрокидывали ведра одно за другим, некогда живые растворятся в едкой невинно-молочной жидкости. Мимо фашикоммунизма речка алая течет. Хотелось отнять у этого немецкого мудака автомат, засунуть в жопу, дать очередь и утверждать, что тот сдох от неумеренной дрочки. Но автомат сейчас у него. Остоебенило якшаться с толпой недоумков, якобы товарищами по несчастью, я готов был придушить голыми руками соседа по бараку. Все равно он долго не протянет.
В окопах Миргорода на землю обрушилось небо цвета мяса. Война - отражение в зеркале, а хорошо смеется тот, кто стреляет первым. Попал в санбат по причине природной хрупкости и миловидности. Потом пошел в партизаны. Лучше честный партизанский хуй в жопе, чем тошниловочные домогания недотраханных бабенок. А здесь болото человеческих микробов засасывает, поплевывая с высоты концлагеря на свойственное всем самоубийцам яростное желание выжить.
Синеглазый адьютант в чине гауптмана постоянно стоял к оберсту слишком близко. Только придурок не мог угадать в них самую что ни на есть пидорскую парочку. Вот вас и накрыли, соколики. На следующий день мой взгляд упорно сверлил широченную спину оберста, обтянутую черным мундиром. Наконец он инстинктивно повернулся, напоролся на протянутую мною леску незримого контакта. Я откинул в сторону свои длинные промасленные волосы, провел языком по ссохшимся от хронической жажды губам. Подошел гауптман, глянул на загипнотизированного мною великана. Я чуть откинулся, положив руки на бедра. Адьютант неожиданно простодушно рассмеялся, запрокидывая голову. Мне понравилось, как красиво он несколько дней назад приказал расстрелять каждого десятого за попытку побега из лагеря. И с детским интересом смотрел, как вспарывали грудь пленников автоматные очереди. Блеснул влажными по-девичьи красивыми губами. Что-то сказал оберсту. Тот задумчиво кивнул.
Вечером два автоматчика выволокли меня из угла барака, где я отвоевал себе место под солнцем. Бутыль керосина и едкое хозяйственное мыло. И вдоволь воды. Война была бы веселой прогулкой, если бы не вши и не смерть. Невыразимо прекрасная грация человека, избавленного от паразитов и наслоений грязи. В бараках кормили редко и херово. Сейчас я обпивался молоком и объедался белым хлебом. Форма немецкого пехотинца однозначно мне шла.
Стоило набрать пару миллиметров подкожного жирка – и я заиграл всеми красками, походкой и глазами. Am I not beautiful? Приносивший в мой закуток еду долговязый денщик обалдело и похотливо пялил на меня свои нацистские водянистые глаза. Ну что ж, солдаты тоже люди, и им надо ебаться. Через зарешеченное окошко под потолком я слышал, как переговаривается охрана, и у меня вставал хуй от одного звука немецкой речи.

гот откинулся на спинку кресла перед монитором. Тело охватил знакомая приятная усталость, перед глазами восставали желанные и возбуждающие в своей невероятности образы. Стало мучительно неудобно сидеть, избавиться от зудящего неудобства можно привычно просто. Едва слышно хлопнула по бедрам резинка трусов.

За мной пришли два нацистских демона с автоматами и повели на Голгофу. Я, как Христос, радовался и рыдал от ярости. Голубоглазый Сатана в черном кителе ждал меня со своим инкубом в преисподней. Они хотели разыграть мою душу и жопу в карты, но я вмешался со своей свободой, дарованной мне моей красотой. Покер? Мне все равно, я не умею играть в карты. Из колоды мне плутовато подмигнул джокер. Две десятки, две дамы – и оберст нехотя расстегнул широкий кожаный ремень, гауптман облизнулся. Тиль поежился под нашими взглядами – узнавающим и познающим, я похотливо таращился на его волосатую грудь. Каре. И Тиль помогает Рихарду расстегиваться, перегибаясь через стол. Мне хотелось, чтобы они поцеловались, но у чистокровных арийцев, видать, нежности не в почете. Холеная гладкая кожа накачанного торса – Рихард плавился под нашими взглядами. Разорвать на клочки и сожрать, облизываясь, не упустив ни капли крови, пота, спермы – нежно, страстно и ласково. Я нагло увел четыре взятки в золотой у Тиля из-под носа. Сорок на два – восемьдесят. И мои пятьсот тридцать четыре против четырехсот двадцати рихардовских и трехсот восьмидесяти тиллевских. Секс – точная наука.
Любимая поза – победителя. Я сижу на узкой солдатской койке, огромный чистокровный ариец скорчился передо мной на коленях. Наброшенный на плечи китель, обволакивающая темнота и ритмичное влажное тепло, Рихард обиженно и ревниво курит рядом, раздраженно покачивая сапогом. Со стены смотрит на меня бесшабашный и растрепанный Ницще. Mein Gott, мы поимели с тобой великую нацию. Я в рот ебу фашизм, а ты висишь на стене, ну и кто из нас после этого умный? Немецкая бездонная глотка, сосущая юродивый русский хуй - жадность веков по парадоксам. Это не беспонтовая игра в немецко-фашистского захватчика и его русского пленника – это история народов, выписанная моей спермой по фашисткой любимой физиономии. Впиваясь пальцами в могучие мускулы Тиля, я тискал и рвал погоны на его плечах. Арийская армия промаршировала с раскрытыми ртами, объединившись в одном, неторопливо трудившимся над моим прокоммунистическим хуем. Я ебу целую армию! Я ебу фашизм! Я кончаю на свастику!

Хрупкая фигурка перед монитором судорожно напряглась и счастливо обмякла.

Я бы дал Тилю группенфюрера – есть что-то невыразимо возбуждающее в том факте, что у тебя отсасывает старший по званию. Чем старше, тем лучше. Я размяк, как пепел под осенним ливнем, был готов посвятить поэму седине на его вискам, роман – черной дыре его рта, оду – бесконечно похотливым и печальным глазам, в которых я видел закат Европы и собственное поражение. Тиль поднялся во весь свой немалый рост, и все встало на свои места. Небрежным кивком он передал меня в распоряжение мстительного и красивого Рихарда. Тот обращался со мной с животной грубостью захватчика, бесцеремонно поставив раком прямо на нерастеленной койке, загнав в меня до основания свое нехилое орудие - без смазки, без нихера. Сухость во рту – мы мчим по выгоревшей пустыне во весь отпор, полуразрушенные дома со снесенными заборами, крышами, дверями, головами, выбитыми окнами, зубами, глазами, обугленные скелеты – не ебля, а Долина Смерти. Я охал от боли, Тиль присел рядом, откинув с моего лица мотылявшиеся пряди, смотрел на мои гримасы. Мы с Рихардом кончили одновременно: он - в меня, я - на одеяло и себе на колени. Рих напоминал хищника, расправляющегося с добычей. Потом Тиль тихонько прикоснулся губами к моей щеке.
Идеальный триумвират антиподов, антагонистических наций. Я ни хера не делал целыми днями, готовясь к вечерней случке, потом вьебывал до потери пульса – мне определено нравилась такая жизнь. Нажравшись по уши немецкой спермы, я пришел к выводу – фашизм передается половым путем. Мне никто не даст оружия, но и просто так, стоя и глядя на вновь прибывших пленных, я ощущал непомерную брезгливость человека высшей расы. Я хотел командовать расстрелами, назначать виноватых, казнить непричастных. Я хотел предавать, уничтожать, насиловать, грабить – сладостно лелеял фантазии о великолепно готичных крематориях на сто человек, где живые крепятся к бегущей ленте, и пепел ссыпается до десятка тонн в день. Потом продается местным крестьянам как удобрение. Asche zu asche, мне всегда казалось, что между жидким и газообразным не хватает еще одного состояния – прахообразного. Это стадо как раз исправит ошибку в теории.
Немецкие войска подошли к никому неизвестной Ольховатке, и я понял, что пора сваливать. Снова к русским? Среди ночи, с криками «еби пидора», вытаскивали меня за волосы из землянки и впихивали в рот немытые с лета 41 года хуи? Или к партизанам, откупавшимся моей жопой за ночлег и еду? Я выл и лез на стены при мысли, что мне придется расстаться с Тилем и Рихардом, хотя это был только вопрос времени. Не хочешь, чтобы тебя бросили? Брось первым. Звериный закон любви. Я обнаружил в себе дар предательства. Спереть у моих любимых фашистов оружие и запас еды оказалось плевым делом. Тишина отсчитывала удары сердца, половицы поскрипывали, Тиль и Рихард спали, вымотанные мною – я оторвался по полной программе, жадно и прощально. Напоследок я обернулся – напоролся на взгляд Тиля. Застыл в навалившемся холодящем ужасе, а Тиль снова закрыл глаза. На подгибающихся ногах я вышел наружу и навсегда.
В бестолковой бойне номер плюс бесконечность я выжил только потому, что мне было все равно – выживу ли я. Война, поход, мир, совесть, любовь, жизнь – все превратилось в оргазмическую череду выстрелов. Я стрелял с одинаковым удовольствием и по немцам, и по русским. Не было своих и чужих – был материал для отстрела. При освобождении лагеря на территории южной Украины мне было поручено ликвидировать старших офицеров. Их хотели расстрелять принародно – хлеба уже давно не было, но в зрелищах и мести пока недостатка не ощущалось. Первым для расстрела из барака, где недавно содержались пленные, был выведен оберст с печальными глазами, в которых я увидел закат Европы и свое поражение.

гот вырубил комп, осторожно примостился рядом со Слипом. У него сейчас было трогательно-невинное выражение лица, от которого нельзя было не прийти в умиление. гот каждый раз возбуждался, глядя на этого очаровательного и беззащитного большого ребенка с трехдневной щетиной. К спящему Слипу он не испытывал ни тоски, ни злости, ни ревности - никаких чувств, кроме любви.